Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

  • puho

Проект Анны Старобинец «Внутренний подросток. Проза» (24 сентября - 30 ноября)

Подробнее: http://litschool.pro/how-to-write-adults

Для кого этот проект?

Этот проект для тех взрослых, в чьей душе живет подросток, который хочет писать!

Когда набор на онлайн-программу Анны Старобинец только начался, мы получили большое количество писем от взрослых слушателей, жаждущих попасть на программу. "Ну почему, боже, почему я не подросток?", – восклицали взрослые, самостоятельные и независимые. Мы сдались и решили пойти на эксперимент – открыть группу для взрослых. По счастью, Старобинец действительно не делает скидок на возраст, о чем и предупреждает в своей программной речи, поэтому мы проанализировали курс и пришли к выводу, что взрослые вполне могут его слушать безо всякого впадения в детство. Наш эксперимент удался на славу, и мы готовы повторить наш курс "Внутренний подросток".

В ходе онлайн-встреч мы будем обсуждать Оруэлла, Голдинга, Питера Хега. В программе "скелет" истории, создание героя и антигероя, речь персонажей и идеальное завершение сюжета. Полную версию программы можно увидеть на странице курса

Как устроен этот проект?

Проект разбит на две части: базовую и продвинутую.

Первая часть посвящена навыкам письма. Мы будем помогать вам собирать скелет истории, оживлять героев, заставлять их говорить своими голосами, создавать и разрешать конфликты. А также редактировать свои тексты.

Во второй части мы сконцентрируемся на более профессиональных аспектах писательского ремесла – таких, как искусство названия или умение играть по жанровым и стилистическим правилам. Мы освоим комедии и трагедии, детективы, хорроры и триллеры, фэнтези и сказки. Будем учиться создавать напряжение в тексте, писать смешно, пугать читателя и доводить его до слез.
заяц

Джона Сакс, Story wars. Из чего состоит история

Оригинал взят у masterskietexta в Джона Сакс, Story wars. Из чего состоит история

1. Принцип

Один ответ на основные вопросы: во что мы верим настолько, что готовы бороться за эту мысль? Чему посвящены все наши высказывания? Что нас вдохновляет?

Это одно предложение, короткое, его легко понять и запомнить. Оно бросает вызов, к нему хочется присоединиться. Хочется быть частью этой истории.

Принцип Найк: «С помощью тяжелого труда и упорства каждый может добиться потрясающих результатов».

2. Герои

Те, кто выступает в поддержку истории. В идеале — не бренд, а покупатели/пользователи/участники.

Отходит в прошлое концепция спасительства: вы ущербны, наш бренд ваш спасет (тётя Ася приехала). Раньше товары продавали, воздействуя на покупателя через страх, жадность, тщеславие и неуверенность в себе. Сейчас люди не хотят чувствовать себя недостаточно способными. Наоборот, им поднимает боевой дух возможность поддерживать бренд, который видит в них героев (см. мораль Найк).

Отходит в прошлое модель трансляции рекламы: никто уже не смотрит телевизор как в 60-е, люди критически оценивают посыл рекламы и не так-то просто убедить, что наш бренд самый лучший. Само слово «потребитель» (тот, кому в горло вливают рекламу, а у него нет выбора) отошло в прошлое. Теперь выбор есть, и он гигантский. Люди приделывают ноги (делают вирусными видео, покупают, говорят о них) тем историям, в которые верят. Для этого им должно быть захотеться почувствовать себя героем истории, которую рассказывает бренд.

Collapse )
  • puho

#storytellingexchange

Оригинал взят у ezova_denisova в #storytellingexchange

В конце прошлого года мы с иллюстратором Юлией Гвилим/Yuliya Gwilym решили "размяться" и устроили #storytellingexchange между собой. Это такой диалог в картинках, обмен иллюстрациями, в ходе которого рождается история. Да-да, когда-то у меня был похожий опыт с художником из Дании, результат был другой, и тоже классный.

Проект получился о дружбе в каком-то глобальном смысле, о потенциале дружбы, и это раскрывается не только по содержанию, но и по форме. По итогам этого опыта мы напечатали зин и обнаружили, что несмотря на очень разные стили наших картинок, они прекрасно ладят между собой в одной книге, под одной обложкой. И это немножечко и про жизнь, мы с Юлей очень разные, но при этом есть что-то неуловимое между нами, что позволяет общаться и дружить.

Мы не ставили ограничений по времени (в предыдущем моем опыте была задача за 10 дней создать диалог из 20 картинок, т.е. каждый день один отвечал другому), и поэтому процесс растянулся, начали в октябре и последнюю картинку я сделала 1 марта. Мне нравится вариант с ограничением времени, опыт получается более сжатый и концентрированный, но с неограниченным временем тоже есть преимущества, получается что-то более расслабленное, местами даже поэтичное.


Collapse )
  • puho

Две абсолютно разных истории

Взглянем же — об одном и том же человеке можно рассказать две абсолютно разных истории. Потрясающее, вольное детство в декорациях Геккельберри Финна, взаимная любовь, жизнь в другой стране, путешествия, образование мечты, после депрессии — мощное возрождение в личном, экономическом и профессиональном плане. Ну просто конфетка. Да, это обо мне.

Но ту же жизнь можно представить и по-другому: хаотичная семья, где ссоры и обвинения не смолкали ни на день, постоянные болезни, непрекращающийся abuse, вечная нехватка денег, два брошенных образования, а законченное — ни о чем, нелепые влюбленности, нелепые притязания, годы в метаниях между учебой и поденными работами, ноль в личной жизни, ноль в стабильности. Тоже обо мне.

Так где же правда? Повсюду.

С некоторых пор я делю истории на empowering и disempowering, то есть на те, что заставляют чувствовать себя сильным и способным что-то сделать, и те, что убеждают в том, что все бесполезно.

Источник: http://daretomisfit.com/2017/03/31/bird/
заяц

Саймон Кричли против концепции нарративной идентичности

Есть такая теория, которую называют концепцией нарративной идентичности. Суть в том, что жизнь каждого человека — что-то вроде истории, с началом, серединой и концом. Обычно есть какие-то определяющие травматические переживания в детстве и кризис или несколько кризисов в середине жизни (секс, наркотики — подойдет любая зависимость), из которых герой чудесным образом выбирается. Кульминацией таких жизнеописаний, как правило, бывает искупление, за которым следуют развязка, и на земле мир, и в человеках благоволение. Жизнь индивида предстает как некое единство, когда он может рассказать о себе последовательную историю. Люди постоянно так делают. На этой лжи держится идея мемуаров. Этот же принцип — raison d’être для внушительной части того, что осталось от издательской индустрии, которую кормит жуткий мир бульварной литературы, плодящейся на курсах креативного письма. Я, напротив, вслед за Симоной Вейль, верю в декреативное письмо, которое движется по спирали все возрастающего отрицания и приходит... к ничто.

Кроме того, я думаю, что идентичность — штука очень хрупкая. В лучшем случае это череда эпизодических явлений, но никак не грандиозное нарративное единство. Как утверждал Дэвид Юм, наш внутренний мир складывается из не связанных между собой «пучков восприятий», наваленных, словно кучи грязного белья, в комнатах нашей памяти. Возможно, поэтому метод нарезки Брайона Гайсина, когда текст нарезают ножницами и как бы в случайном порядке склеивают фрагменты (а Боуи, как известно, заимствовал этот метод у Уильяма Берроуза), оказывается гораздо ближе к реальности, чем любая вариация натурализма.

Эпизоды, которые образуют в моей жизни какую-то структуру, на удивление часто сопровождаются текстами и музыкой Дэвида Боуи. Только он складывает их во что-то цельное. Конечно, есть и другие воспоминания, другие истории, кроме этих эпизодов, и в моем случае все усложняет амнезия, вызванная серьезной производственной травмой, которую я получил в восемнадцать лет. Однажды у меня рука застряла в станке, и после этого я многое забыл. Но Боуи — мой саундтрек. Мой постоянный незримый спутник. И в радости, и в горе. Его и моих.

Самое удивительное, что я такой не один. Тех, кому Боуи дал почувствовать сильную эмоциональную привязанность — целый мир; он освободил нас, помог нам обнаружить других себя, более эксцентричных, более честных, открытых и интересных. Сейчас, оглядываясь назад, можно сказать, что Боуи был мерилом прошлого, его триумфов и триумфальных провалов; проверял и стал пробным камнем возможного будущего, более того — он требовал лучшего будущего.

(Саймон Кричли, «Боуи», источник)
  • puho

Даниэль Канеман. Жизнь как история

В самом начале своей работы над измерением ощущений я попал на представление «Травиаты» Верди. Опера славится великолепной музыкой, но это еще и трогательная история любви молодого аристократа и Виолетты — дамы полусвета. Отец юноши убеждает Виолетту отказаться от возлюбленного, чтобы спасти честь семьи и будущий брак сестры молодого человека. Жертвуя собой, Виолетта отвергает любимого. Вскоре она заболевает чахоткой (в XIX веке так называли туберкулез). В финале умирающая Виолетта медленно угасает, окруженная немногими друзьями. Ее возлюбленный, узнав об этом, спешит в Париж, чтобы увидеться с ней. Виолетту переполняет радостное ожидание, но силы ее быстро тают.

Сколько бы раз вы ни слушали эту оперу, в финале вас охватывает напряжение и тревога: успеет ли возлюбленный? Для него важно повидаться с любимой. Он, конечно, успевает, звучат несколько волшебных любовных дуэтов, и после 10 минут восхитительной музыки Виолетта умирает.

По дороге домой я задумался: чем для нас так важны эти последние 10 минут? Стало ясно, что меня вовсе не волнует, сколько лет прожила Виолетта. Если бы мне сказали, что она умерла в 27 лет, а не в 28, как я считал, то пропущенный год счастливой жизни меня вовсе не тронул бы; но возможность пропустить последние 10 минут значила много. Кроме того, чувства, которые я испытывал от воссоединения влюбленных, не изменились бы, узнай я, что они провели вместе не 10 минут, а целую неделю. А вот если бы юноша опоздал, «Травиата» стала бы совсем иной историей. Всякая история повествует о важных событиях и памятных моментах, а не о течении времени. Для нее естественно игнорирование длительности событий, и конец часто определяет ее суть. Одни и те же основные свойства проявляются в правилах нарратива и в воспоминаниях о колоноскопии, отпуске и фильмах. Так работает вспоминающее «я»: оно составляет истории и хранит их для будущего использования.

Не только в опере мы представляем жизнь в виде истории и хотим, чтобы все кончилось хорошо. Если нам рассказывают о гибели женщины, много лет не видевшей дочь, мы хотим знать, встретились ли они перед смертью. Нас волнуют не только чувства дочери; мы хотим улучшить повесть о жизни матери. Наша забота о людях часто выражается в заботе о качестве их истории, а не в заботе об их чувствах. Нас трогают события, меняющие историю уже умерших людей. Если человек умер, веря в любовь жены к нему, мы жалеем его, узнав, что она много лет держала любовника, а с мужем не расставалась только ради его денег. Нам жалко мужа, хотя он прожил счастливую жизнь. Мы сочувствуем унижению ученого, сделавшего великое открытие, которое после его смерти оказалось ошибкой, забывая, что сам он никакого унижения не испытал. Больше всего, разумеется, мы переживаем за «повесть» своей собственной жизни и очень хотим, чтобы история вышла хорошей, а герой — достойным.
Collapse )
  • puho

Её история (Herstory)

Новая марка российского дизайнера Ольги Шурыгиной берет свое название от неологизма «herstory», который неотъемлемо связан с историей феминизма и феминистского искусства. Это противопоставление женского взгляда на историю мужскому. Первая коллекция марки была представлена 24 февраля в книжном магазине «Чтец». К выходу коллекции дизайнер выпустила ограниченным тиражом книгу «Herstory». В нее вошли фотографии восьми героинь — женщин разного возраста и профессий, сыгравших важную роль в жизни автора. Показ прошел в формате встречи с читателями, а одежду демонстрировали не профессиональные модели, а обычные женщины.



Как все начиналось

Все началось полтора года назад, когда я задумала создать новую марку. Первые полгода я пробовала разные идеи: сидела в библиотеках, загоралась, но спустя неделю работы и исследований я понимала, что это не мое. Идея Herstory прожила со мной несколько месяцев, после чего я вплотную занялась ее реализацией.

О концепции бренда

Я исследую роль женщин в современном мире и предлагаю вещи, которые эту роль выражают. Вместо политических лозунгов я выбрала предметы, которые помогают увидеть лицо и характер, не отвлекают от истории героини. Они практически лишены видимого декора. Главным для меня было создание одежды, которая «не мешает разглядеть, о чем думает женщина».

Herstory — это неологизм (от слова history — история), который неотъемлемо связан с историей феминизма и феминистского искусства в частности. Впервые он был упомянут американской активисткой и поэтессой Робин Морган в начале 70-х и составлен из двух слов: her и story («ее истории»). Термин противопоставлен мужскому взгляду на историю и вновь приобрел важность в связи с подъемом феминистского движения во всем мире. В частности, он использовался в 2016 году CFDA и американским Vogue для избирательной кампании первой в истории женщины — кандидата в президенты.

К выходу коллекции я выпустила книгу «Herstory» с портретами женщин, сыгравших важную роль в моей жизни. Первая часть проекта — это портреты без ретуши и интерьера, где все внимание направлено на лица. Вторая — съемки тех мест, где герои проводят большую часть времени, которые также являются портретами, но без присутствия самих героев. Например, у Карины Багдасаровой этим местом стал Ивановский цирк, в котором в тот момент у нее проходили гастроли. Третьей частью проекта стали ответы на вопросы героев о силе и красоте. Таким образом, получилось тройное фотоувеличение, концентрация на личных историях.

Источник: https://www.buro247.ru/fashion/fashionshows/10-mar-2017-new-name-herstory.html
  • puho

Леонид Фейгин. Сторителлинг в картинках и поступках



Принято считать, что дизайнер меняет мир. Но порой эта формула срабатывает в совершенно противоположном направлении. Леонид Фейгин, креативный директор и совладелец DDVB о случаях, когда знания бренд-маркетологов оказываются бессильными, кажутся фальшивыми и ненастоящими, а работа перестаёт упирается в деньги и увеличение прибыли.

Лекция состоит из двух частей:

Первая о сторителлинге как базовом приёме, на котором строятся все истории, в том числе и брендинге.

Вторая часть посвящена работе над социальными проектами. О фирменном стиле для фонда, помогающего детям, обреченным на смерть, стиле для слепоглухонемых людей и стиле для центра лечебной педагогики.
  • puho

8 способов рассказать историю интересно

Оригинал взят у mi3ch в поли-графическое

8 способов рассказать историю интересно



Мономиф

Мономиф (его также можно назвать «путешествие героя») – это история, которая встречается во многих сказках, мифах и религиозных писаниях по всему миру. В мономифе герой призван оставить свой дом и отправиться в сложное путешествие. Он переезжает из места, которое знает, в пугающую неизвестность. После преодоления серьезных испытаний он возвращается домой с наградой или обретенной мудростью. Многие из современных историй до сих пор следуют этой структуре – от «Короля Льва» до «Звездных войн».

Это традиционное последовательное изложение событий, но оно подчинено законам драматического жанра – в мономифе есть предыстория, завязка, развитие, кульминация и развязка.

Мономиф поможет вам объяснить, как вы пришли к тем выводам, которыми хотите поделиться, и добавит вашей истории убедительности. Эта техника хорошо подходит для демонстрации преимуществ риска, а также для объяснения, как вы открыли для себя новые знания.

Collapse )
  • puho

Рассказы о грушах. Эксперимент

Пожалуй, самым известным исследованием устной речи стал эксперимент американского лингвиста Уоллеса Чейфа «Рассказы о грушах». В середине 70-х годов прошлого века он решил посмотреть, как один и тот же сюжет будет выглядеть в пересказе разных людей и что это может прояснить относительно их особенностей восприятия информации, выбора языкового материала или культурных различий. Для этого Чейф снял шестиминутный фильм о том, как мальчик крадет у фермера корзину с грушами.
Действие ролика разворачивается в абстрактной теплой стране, а его герои не произносят ни слова. Испытуемые должны сами объяснить все увиденное. И тут рассказчики натыкаются на старательно расставленные препятствия: изобразительное поле фильма тестирует внимание и способ интерпретации зрителя. Например, на второй минуте появляется мужчина с козой, он проходит мимо сборщика груш и исчезает из кадра. Был он или его не было — это для сюжета абсолютно неважно, но зато его включение или невключение в пересказ покажет, как люди обрабатывают такую второстепенную информацию.

Или сцена, где мальчик, засмотревшись на встреченную девочку, наезжает на камень и падает с велосипеда — это проверка на то, как зритель расскажет про события из категории «причина—следствие». Или странная пинг-понг игрушка в руках у прохожего? Ни в одном языке мира у нее нет названия — задача говорящего как-то преодолеть эту проблему. А вот финальная, полная драматизма, сцена: фермер обнаруживает себя обворованным и видит уходящих в горизонт детей, которые жуют его груши. Она заставляет рассказчика подвести мораль под эту историю и выплеснуть наконец свои эмоции.

Чейф опробовал свой эксперимент более чем на 15 языках (включая экзотический язык майя — сакапультек), по 20 человек на каждый. Чтобы перейти к анализу, он и группа его коллег расшифровывали записи рассказов, разбивали их на элементарные высказывания, размечали паузы, речевые сбои вроде шатающегося «эээ» между двумя мыслями, интонационные особенности.

Так они увидели, что говорящий думает и облекает мысль в слова почти одновременно, тогда как пишущий невольно соблюдает дистанцию между этими процессами (скорость письма в 10 раз ниже скорости речи). Но устная речь не течет единым потоком, а продвигается толчками, интонационными единицами, как назвал их Чейф. Каждая такая единица вводит один элемент новой информации и отражает фокус сознания рассказчика — то, на чем концентрируется его мысль в каждый момент времени.

Кроме лингвистических законов на рассказчика влияет и его культурный бэкграунд. Например, американцы говорили о фильме как о фильме — использовали киноведческий язык, чтобы прокомментировать качество съемки. Отмечали неподходящее звуковое оформление, слабую работу художника по костюмам или неестественные цвета. Одним словом, стремились показать себя знатоками кино. Тогда как греки считали, что они знатоки жизни, и говорили именно о событиях фильма: рассуждали о характерах героев, о морали, о тихой радости работы на земле. Не останавливаясь на форме, они говорили только о содержании — и в результате длина рассказов греков (84 слова) оказалась чуть ли не в два раза меньше рассказов американцев (125 слов).

Источник: статья "Детектор нарратива: что можно узнать о рассказчике по его речи"